Горький хлеб Победы

Трудно поверить, но эта женщина когда-то валила вековые сосны двуручной пилой, падала в обморок от голода и хоронила родных, не доживших до Победы.

– Родилась я в Ильинском, в тридцать первом году.  У нас семья большая была, я самая последняя из детей. Отца мы рано потеряли, чахотка его съела еще до войны. Мама Ксения Никифоровна одна нас тянула. Неграмотная совсем была, расписаться даже не могла, крестик ставила. В колхозе с утра до ночи пропадала, – рассказывает Нина Федоровна.

В июне грозового 1941 года ей  было девять лет. Тот день она помнит не столько по черной тарелке репродуктора, сколько по пыли из-под копыт и плачу женщин. 

– Как сказали «война», лошадей стали из колхоза забирать и мужиков из домов. И в обед, и вечером, и ночью только крик стоял, шум. До конца июня деревню вымели дочиста. Никого не осталось – ни лошадей, ни мужчин. Где работали, оттуда прямо и увозили. Быки одни остались, их поберегли сначала. На быках пахали, боронили. Как-то раз ждем сестру, что долго Маруськи нету? Пошли за ней в поле, а она сидит, плачет около быка, который лег и лежит, ни туда и ни сюда. Она толкает его, а он не встает.

Наша семья осиротела, старшего брата Сашу на фронт забрали почти сразу. Второго, Тимофея, следом. Сашка вернулся потом, а Тимофея убили, – с горечью в голосе произносит женщина.

Учебу пришлось оставить после четвертого класса. 

– Школа у нас хорошая была, деревянная. Здание детсада рядышком стояло, так его под классы переделали, ребятни много стало. Война началась в июне, каникулы были. Да какие уж тут книжки… Из нас бригаду сделали. Сначала колоски в поле собирали, возьмешь зернышки в рот, жуешь, а сама боишься, не увидел бы кто, могли и посадить в тюрьму.

На следующую весну на огороде картошку, морковь, свеклу, капусту сажали, поливали. По осени урожай собирали, капусту носили для квашения в больших бочках. Еще нам махорку поручили сажать. Мы горшочки небольшие торфяные делали. Торфу намешаешь, машинка такая специальная была – шарик делает. Кладешь туда семечко махорочное, оно корнями его оплетет – и в землю.

Бригадиром у нас Люба Никишина была, моложе нас, но бойкая. Денег пять копеек за трудодень платили, а пока их дадут,  налогов уже набежит. Мама сидит, плачет, а куда деваться, – разводит руками Нина Федоровна.

Голодные годы 

По словам моей собеседницы, в войну сельчане питались тем, что земля давала. 

– Столбунцы стали есть. Эта трава в Сизовом долу росла, овраг у нас так назывался за деревней, глубокий. Листочки рвали, щи варили. Горькие, зеленые. Клевер цветущий нарвем, высушим, мама в ступе натолчет, лепешки напечет. Черные, деревянные. Да и картошка в 1941 году родилась мелкая-мелкая. Встанет мама затемно, печку топит. Нам сварит картошки в каменном блюде, такое глубокое, тяжелое.

За солью мама ходила в Тетюши, на баржу. Положит мама блюдо в печку томиться, воды плеснет. Приходим в обед – вот он, наш пир. Вареная картошка в собственном соку. И опять ее в печь, чтобы к вечеру теплая была. Кур держали. Задание – сто яиц в месяц сдать государству. Овечки были, одну осенью зарежешь, мясом налог сдашь. Одежда у нас никакая была, лапти на ногах, портянки сверху, шаленка старая на плечи. Зимой дрова на салазках возили, по пояс в снегу лазили. Валежник собирали, сухие ветки ломали, – вздыхает женщина.

Победу встретили без песен. 

– Девятого мая по радио объявили, что мы победили. Наша деревенская Нюра хромая всех быстро оповестила. Все сбежались к сельсовету. Ждать с войны практически некого было, многие уже погибли. Слезы одни, – с горечью в голосе произносит Нина Федоровна.

Работа на лесоповале

Война кончилась, но легче не стало. В 1946 году Нина Емелюхина отправилась на лесозаготовки. 

– Мне семнадцати еще не было. Погнали нас по девять человек от каждого колхоза. Ехали мы трое суток: на лошадях тряслись, на пароходе плыли, потом поездом. Выгрузили в Пермской области, один лес кругом. Сосны ровные-ровные, небо прошивают. И одна сторожка лесника, где он с семьей жил. Ни деревни, ничего. Мороз градусов шестьдесят. Жили в тесноте, спали вповалку. Русская печка посередине. Кто на печи спит, кто на полу, фуфайку под голову бросишь, вот тебе и перина.

С питанием тоже не ахти, картошки там не сажают. Полбуханки хлеба на человека в день привозили со станции, это километров сто от нас. Потом свою пекарню построили. Утром хозяйка даст нам постного масла чуть-чуть. Мы хлеб, а был он белый-белый, на кубики мелкие нарежем, в горячую печку сунем. Поджарим, слаще этого для нас тогда ничего на свете не было. Четыре с половиной буханки на девять человек в день делили, – рассказывает Нина Федоровна.

Тяжелая работа была с раннего утра до позднего вечера. 

– Каждый день план был – десять кубометров дров на двоих. Надо напилить сосны, ветки сжечь, метровые пеньки сложить в поленницу. Двуручной пилой махали. Руки в мозолях сплошных, плечи не поднимаются. Я с Маней Лузговой всегда в паре работала, она моего же года. Бригадир придет, измерит, сколько сделали, если норму не выполним, прикажет еще пилить.

Обморозила я ноги тогда, боль была страшная. Но ничего, отошло. Баня там была. Воду непривычно для нас грели: сначала калят камни светлые в печи, потом бросают их в бочку с водой, камень шипит, вода горячая становится. Так вот и мылись, – говорит труженица тыла.

Спасло девушек письмо. Одна из сельчанок, Нина Ханжина, исхитрилась передать весточку отцу через случайного учителя, который приходил в дом лесника. 

– Она написала: «Папа, мы здесь умираем с голоду». Дядя Яша письмо получил, прибежал к нашему председателю в правление. Тот денег выслал. Ох, спасибо ему, царствие небесное. Мы на эти деньги в нашей новой пекарне хлеб покупать начали. Только тогда дух перевели. А то бы легли все в ту пермскую землю. Договор закончился, домой возвращались поздней осенью. Пароход долго не мог пристать. Галя Дегтева у нас плавала хорошо, здоровая была девка. Вот она нас на плечах на борт таскала. За шею схватишься, она тебя волоком по воде буксирует. На пароходе народу полно, лечь негде, сесть негде, коленка в коленку три версты сидели, все тело затекло.

Прибыли в Тетюши,  встречать нас председатель лошадь прислал. Мама увидела меня – скорей в предбанник потащила. Раздела догола, всю одежду на каменку швырнула. «Сжигай, – говорит, – вместе со вшами». Переоделась я, вышла – чужая девка, чистая, худая, прозрачная, – с улыбкой вспоминает Нина Федоровна.

Она знает цену хлебу

Потом жизнь начала налаживаться. Девушка вышла замуж за краснополянского парня Ивана Емелюхина.

– Он киномехаником работал, кино крутил. Поженились, троих детей подняли, сына Володю и двойняшек. Переехали в Тетюши, домишко купили. Сейчас муж уже помер,  девять внуков у меня, правнуков двадцать с лишним бегает, не сосчитать уже, – с улыбкой говорит мама, бабушка и прабабушка.

Сама Нина Федоровна до пенсии работала техничкой в сельхозтехникуме, сейчас проживает с сыном Николаем. 

– Сил уже мало осталось, давление скачет. Спасибо соцработникам, ходят, помогают. В августе мне исполнилось 95 лет, из администрации приезжали, цветы красивые подарили на юбилей. Приятно, что не забывают, – теплеет голос моей собеседницы.

– Знаешь, доченька, война эта проклятая не столько голодом, сколько хлебом вспоминается. Тем самым кусочком, который мы в печке жарили. Так что, деточки мои, берегите каждую крошку. Нет на свете ничего дороже простого куска хлеба. Особенно когда знаешь, чего он стоит.